Таджикистан. Нелюбезный приём

Журналистам «Рыбинского дневника» повезло познакомиться с уроженцем Рыбинска генерал-майором Александром Косушкиным. Военный поделился с нами фактами своей биографии. Не скупясь на подробности, не приукрашивая и не очерняя советского прошлого, рассказал, как проходил срочную службу в Германии, как поступил в военное училище, как мотался по стране, следуя приказам командования. Как преодолевал бытовые трудности, решал поставленные командованием задачи — в Белоруссии, на Кавказе, в Сибири. Накануне развала Советского Союза, после окончания военной академии, его перевели служить в Таджикистан. В азиатской республике он стал очевидцем и участником Гражданской войны, которая разделила местное население надвое.

О том, как это было, Александр Викторович написал в автобиографической повести. Сегодня, в День Героев Отечества, мы публикуем отдельные страницы его воспоминаний.

Первое впечатление или «Отряд анархистов»

В начале августа 1991 года я, выпускник Военной академии имени Фрунзе, в парадной форме, с двумя чемоданами военной амуниции убыл в Таджикистан, в 201 мотострелковую дивизию. С первых минут пребывания в Душанбе я в полной мере ощутил на себе прелести таджикского климата. С трудом добрался до местного автовокзала, сел в раскалённый автобус и два часа с одной остановкой на перевале Фахробад ехал по Вахшской долине в Курган-Тюбе.

Надо признаться, что в переполненном автобусе я был единственным бледнолицым пассажиром и в своей парадной форме с майорскими звездочками на погонах выглядел примерно как космонавт в вагоне метро в час пик. Потом, уже на городском автобусе, ещё полчаса добирался до противоположной окраины города, где располагался наш полк. Там, оставив на КПП свои чемоданы, направился представляться командиру полка.

Дежурный по штабу сообщил, что командир полка подполковник Тележенко находится в отпуске и проводил меня к начальнику штаба полка подполковнику Евгению Алексеевичу Меркулову, который остался за командира.

Беседа с ним была недолгой. Он сказал, что обстановка напряжённая, жить мне негде, квартиры или какого-нибудь общежития нет и не предвидится, семью привозить не надо, ребёнку учиться негде. В общем, все не просто плохо, а очень плохо. Потом похлопал меня по плечу и сказал, чтобы я не терял присутствия духа. После этого отправил располагаться в заброшенное здание солдатской чайной, где, по его предположениям, в одной из комнат стояла солдатская кровать, а из крана тонкой струйкой текла вода.

Я зашёл в эту чайную, разогнал мух и тараканов, присел на голую солдатскую кровать.

Вдруг прибегает посыльный и сообщает, что меня срочно вызывает начальник штаба.

Опять бреду в штаб. Евгений Алексеевич начинает меня отчитывать за то, что я по дороге не заехал в штаб дивизии и не представился командиру. И что его за это отругал кадровик дивизии, которому, кстати, не мешало бы организовать мою встречу и размещение. Я же выполнял приказ, в котором чёрным по белому было написано: прибыть в войсковую часть 28804 города Курган-Тюбе.

Спорить не стали, тем более, что тут же подошёл запылённый усталый капитан с пшеничными усами. Как оказалось, это был начальник штаба моего батальона Андрей Карачунов, которому начальник штаба и приказал срочно отвезти меня обратно в Душанбе, представить в кадры, а потом вернуть в полк. А так как наш полк был кадрированным, то есть в нём были практически одни офицеры и прапорщики, а вся техника стояла на хранении и консервации, то ни о каком транспорте не могло быть и речи. Поэтому мы сели в старенький «Москвич», принадлежащий моему начальнику штаба, и поехали под палящим солнцем обратно в Душанбе.

От жары и от всей этой дури на душе было противно. Я для себя на всю оставшуюся жизнь сделал вывод, что так обращаться с людьми нельзя, а кадровики в армии, вопреки устоявшемуся мнению — это, как правило, самые ничтожные, бестолковые и бездушные личности. В чём я и убедился, вернувшись в Душанбе и зайдя в отдел кадров дивизии.

В кабинете сидел офицер с бегающими глазками — подполковник А. Подсвиров. Этот испуганный кадровик начал меня пытаться воспитывать на тему, что я не уважаю кадры, не заехал по пути, не представился командиру дивизии. Я слушал его, стиснув зубы.

Не поговорив толком ни о чём, он потащил меня к командиру дивизии. Разговор наш с генерал-майором Николаем Алексеевичем Сеньшовым начался и закончился неожиданно быстро. Он вышел из-за стола, поздоровался и усадил меня перед собой. Минуту подумал и, посмотрев на меня внимательно, коротко сказал примерно следующее:

— Поезжай в полк, принимай батальон, начинай командовать, а квартиру я тебе выделю сразу за командиром отдельного ракетного дивизиона, который у меня первый на очереди в Курган-Тюбе.

Несмотря на то, что беседа длилась всего несколько минут, на душе у меня после разговора с комдивом немного отлегло. Далее напуганный кадровик потащил меня к начальнику политотдела дивизии. В кабинете меня приветствовал моложавый полковник Анатолий Иванович Ивлев. Он вообще меня огорошил своим первым и последним вопросом, спросив, поддерживаю ли я политику КПСС. Я ответил утвердительно, на что он меня добил, заявив, что он лично «видал эту КПСС в гробу» и недавно написал заявление и вышел из членов партии, чего и мне советует.

«Куда я попал», — подумал я в первый момент. Потом я уже перестал чему-либо удивляться и постарался побыстрее улизнуть из штаба дивизии. Сюрпризов и неприятностей для первого дня было достаточно. Близился вечер, а меня предупредили, что в тёмное время ехать через перевал и Вахшскую долину небезопасно. Поэтому мы с начальником штаба поспешили в обратную дорогу. В полк приехали затемно и я, раздобыв в казарме матрац и подушку, упал на койку и провалился в сон. Так прошло моё знакомство с полком и дивизией.

Первое впечатление было по всем параметрам просто ужасным. Такое ощущение, что я попал в какой-то партизанский отряд анархистов, настолько всё увиденное отличалось от того, что я знал об армии, учась в академии. В первые дни хотелось всё бросить и убежать куда глаза глядят из этого дурдома. Но постепенно повседневные заботы оттеснили упаднические мысли на второй план, и служба более-менее наладилась. Но не семейная жизнь, которая дала трещину, превратившуюся позднее в пропасть.

На военном положении

В полку в должности командира 1 мотострелкового батальона я прослужил чуть больше года. Служба моя началась с того, что рано утром в понедельник 19 августа 1991 года начальник штаба полка подполковник Меркулов собрал всех офицеров полка по тревоге.

На совещании он объявил собравшимся офицерам, что в Москве к власти пришли руководители ГКЧП, что они серьёзные люди, способные навести порядок. Поэтому он поставил нам всем задачу готовиться к серьёзным событиям, правда, не уточнил к каким.

И события не заставили себя долго ждать.

После бесславной кончины ГКЧП начался процесс распада СССР. В Таджикистане начались беспорядки, превратившиеся вскоре в гражданскую войну. Жить в Курган-Тюбе, да и вообще в Таджикистане, стало опасно. Обстановка вокруг полка накалялась. В Душанбе начались бессрочные митинги двух противоборствующих сторон — исламистов и сторонников старой власти. Митинги часто перерастали в вооружённые боестолкновения.

Жену с сыном пришлось срочно эвакуировать в Москву. Благополучно выбравшись из охваченного беспорядками Таджикистана, жена отправила сына к тёще в Рыбинск, а сама вернулась в Москву решать свои личные проблемы. В результате семья наша распалась, а я сделал вывод, жизнь сама всё расставит по нужным ей местам.

6 мая 1992 года в Душанбе, в центре города, неподалёку от штаба дивизии был убит в своей служебной машине выстрелами из засады заместитель командира дивизии по тылу подполковник Г.Ф. Дядык. Я в этот день оказался по служебным делам в Душанбе и видел, что творится в штабе дивизии и в охваченном беспорядками городе.

На моих глазах, посреди улицы вооруженная толпа остановила наш военный грузовик, на котором офицер штаба дивизии вёз оружие и боеприпасы. Боевики залезли в кузов, увидели там оружие и тут же вместе с нашим капитаном завернули машину в свой штаб. Капитан и машина вернулись в наше расположение к вечеру. Оружие осталось у таджиков. Две центральные площади города были заполнены митингующими. Причём на площади Шохидон, перед Президентским дворцом митинговали исламисты, призывающие к смене существующей власти. Их в народе почему-то прозвали «вовчиками». А через километр от них на площади Озоди перед Верховным Советом республики не менее яростно митинговали сторонники старой власти и ярые противники исламистов. Им народ тоже придумал не менее глупое название — «юрчики». Причём и там, и там часть митингующих была с оружием, которое уже начало «гулять» в народе.

Периодически раздавалась стрельба, звучали взрывы. Но самое печальное, что обе митингующие стороны были крайне агрессивно настроены по отношению к военнослужащим нашей дивизии, как и вообще ко всем силовым структурам.

На подъезде к штабу дивизии митингующие соорудили подобие блок-поста. Хорошо помню, что службу на нём с пулеметом РПК наперевес и перепоясанная пулеметными лентами, вместе с бородачами несла таджичка в застиранной «афганке».

Вернувшись в Курган-Тюбе, я узнал, что в кишлаке Кызыл-Кала вооружённые сторонники оппозиции остановили машину, на которой возвращался в полк с полигона Самбули мой командир роты капитан Андрей Трофимов. Пытаясь его задержать, бандиты отобрали у офицера личное оружие и отпустили.

Офицеры полка получили оружие и боеприпасы, надели каски и бронежилеты и круглосуточно занимались охраной и обороной территории полка, так как возникла реальная угроза нападения со стороны вооруженных повстанцев. Им было нужно наше оружие и боеприпасы к нему. Так прошёл год.

В начале сентября 1992 года я по приказу командира полка подполковника Меркулова с остатками своего батальона выдвинулся на автомобилях КАМАЗ в район Кызыл-Кала, в 30 километрах от Курган-Тюбе.

Там находились полковые склады вооружения и военной техники НЗ. Их охрану поручили мне. По договоренности с лидерами оппозиции, которые контролировали большую часть города, нашу колонну обещали беспрепятственно пропустить через занятые ими кварталы. Однако в районе автовокзала, на выезде из города мы попали в засаду.

Вооруженные бородатые люди, обвешанные оружием и гранатами, вынудили нас остановиться, высадили из машин и закрыли на территории автохозяйства. Приехали их полевые командиры и стали предъявлять мне претензии по поводу того, что среди моих солдат есть представители противоборствующей стороны — кулябцы.

Через некоторое время мой сержант-таджик рассказал, что задержавшие нас повстанцы хотят забрать пять-шесть моих солдат, уроженцев Куляба, чтобы отдельно решить их судьбу, а остальных отпустить.

Этот сержант был сыном директора местного маслосырзавода и одного из руководителей оппозиции в Курган-Тюбе, поэтому я попросил его переговорить с задержавшими нас людьми, сослаться на авторитет отца и объяснить им, что забрать наших солдат — это прямой бандитизм и нарушение всех ранее достигнутые с их руководством договоренностей.

Наш сержант-спаситель переговорил с командиром моджахедов, они долго о чём-то возбужденно спорили. В результате через 2-3 часа командир бородачей приказал отпустить задержанных солдат и разрешил продолжить движение.

Только к вечеру нам удалось добраться до наших складов, принять их под охрану и организовать оборону в преддверие приближающейся ночи. Обстановка в Таджикистане была очень сложная, несколько раз нам пришлось отбивать попытки мятежников захватить оружие и боеприпасы, которые в огромном количестве хранились на складах.

В полной изоляции

Где-то через неделю после нашего прибытия местные повстанцы ночью взорвали единственный мост через реку Вахш в посёлке Кызыл-Кала, соединявший нас с полком. Куйбышевский и Ленинские районы оказались захваченными силами вооруженной таджикской оппозиции (ОТО), которые были крайне недружелюбно настроены по отношению к нам. Они считали, и надо признать — не без оснований, что наша дивизия оказывает поддержку вооруженным формированиям кулябского Народного фронта. Мы оказались полностью отрезанными от штаба и основных сил дивизии.

Из-за изоляции мне пришлось в первую очередь решать вопрос обеспечения жизнедеятельности своих подчиненных. Особенно остро встал вопрос нехватки воды и продовольствия.

Сначала воду пытались возить в бочке из Пянджа, но дважды попали под обстрел, и бочка оказалась пробитой в нескольких местах. Прекратив эти попытки, мы стали набирать воду из арыка, отстаивали её, кипятили и только потом употребляли для технических нужд. А вместо питьевой воды пили в основном гранатовый сок. Так как неподалеку от складов был гранатовый сад, то солдаты собирали и давили в ведре недозревшие плоды. С тех пор я гранатовый сок не люблю.

Продовольствие у нас быстро закончилось, и я по радио запросил у командира полка разрешения вскрыть неприкосновенные запасы на продовольственном складе, который мы охраняли. Разрешение дали, но, вскрыв хранилище, мы увидели, что машины загружены под завязку китайской свиной тушёнкой «Великая стена». Другого продовольствия там не было. С тех пор я китайскую свиную тушёнку стараюсь не есть.

Не обнаружив других запасов продовольствия, я по радио попросил командира дивизии сбросить нам продовольствие с вертолётов, так как совершить посадку там просто невозможно по условиям горной местности. Через два дня прилетел вертолёт, сделал над нами круг и сбросил первый мешок с мукой. Мешковина лопнула, а разлетевшаяся мука образовала огромное облако, очень напомнившее нам маленький ядерный взрыв.

Снизившись до предела, лётчик сбросил ещё 3-4 мешка, два из которых приземлились относительно целыми. Встал вопрос — что делать с мукой? На наше счастье в ближайшем кишлаке, откуда все люди попрятались от стрельбы в горы, остался один старый таджик для охраны. Вот он и стал печь лепёшки из нашей муки. С тех пор я очень уважаю таджикские лепешки.

Также встал вопрос, как оборонять склады, если моджахеды попытаются их захватить. Сил и средств для обороны огромного периметра у меня явно не хватало. Приходилось идти на контакт с местными лидерами. С одним из них, Ходжой, я договорился, что он будет предупреждать меня, если обнаружит скопление моджахедов, которых он недолюбливал, и их подготовку к наступлению. Для этого я выдал ему две сигнальные ракеты и пообещал всяческую помощь и содействие. И надо честно признаться, что Ходжа-разведчик дважды предупреждал меня об опасности.

Через год я случайно встретил своего помощника Ходжу в Душанбе — он стал депутатом Маджлиси Оли — Верховного совета Таджикистана.

Кто кого

Часто, особенно по ночам, нам приходилось вести предупредительную стрельбу, в том числе и из танков, чтобы остудить воинственный пыл моджахедов. В конце третьей недели нашего «стояния на складах» по радио из штаба дивизии мне передали странную информацию. Якобы в нескольких километрах от меня, в посёлке Куйбышевский отрядом вооруженной оппозиции взят в заложники командир нашего разведывательного батальона подполковник Хасанш Баксанов. Вместе с ним локализован и разоружён весь личный состав разведбата, направлявшийся по приказу командира дивизии генерал-майора Мухриддина Ашурова для вывоза ракетного вооружения дивизиона ПВО, дислоцированного в Куйбышевском районе.

Связь с ними была потеряна несколько часов назад. Мне также не удалось связаться с нашими разведчиками. Стало ясно, что они попали в какую-то серьёзную неприятность. Я послал туда своих разведчиков. Через час они доложили мне, что в нашу сторону движется колонна из четырёх БТР. На броне сидят вперемешку наши бойцы и вооруженные моджахеды. Я понял, что к нам направляются незваные гости, и приказал готовиться к их встрече. Танкисты завели все три танка, укрытые в капонирах.

Я приказал им, как только колонна подойдёт к территории складов, быть в готовности по моей команде выехать из капониров, блокировать колонну и направить орудия на БТРы и быть готовыми открыть огонь. Весь остальной личный состав я распределил по позициям таким образом, чтобы подошедшая колонна оказалась под прицелом.

Через полчаса я увидел с вышки в бинокль приближающуюся колонну. БТРы были буквально облеплены бородатыми вооружёнными людьми. В командирском люке первой машины рядом с бородачом угадывался командир разведывательного батальона. Колонна двигалась прямо в нашу ловушку. Все мои бойцы находились в укрытии и вместе с танками ждали моей команды. На площадке перед складами я остался один, при этом намеренно был без оружия, чтобы не обострять ситуацию и не спугнуть моджахедов. Не обнаружив на подходе к складам никакой активности с нашей стороны, колонна лихо заехала в ворота на охраняемую территорию и остановилась.

Когда через минуту поднятая машинами пыль рассеялась, я дал команду танкистам на начало выдвижения. К изумлению моджахедов взревели двигатели и через минуту колонна оказалась в окружении наших танков. Техника угрожающе водила стволами орудий в сторону незваных гостей. Зрелище было одновременно суровое и достаточно забавное. Все на минуту оцепенели. Тогда я подошёл к головной машине, поприветствовал командира моджахедов и Баксанова и предложил им спешиться. Они спрыгнули с брони, мы с Хасаншем дружески обнялись.

Комбат, как и все его подчиненные, был без оружия. Я спросил главного моджахеда о цели их прибытия на российский военный объект, поинтересовался, чем могу им помочь. Он, понимая абсурдность ситуации и безнадёжность своего положения, стал бормотать что-то несвязное. Тогда я обратился к Баксанову с просьбой доложить, что произошло. Он коротко рассказал, что прибыв в ракетный дивизион, допустил грубую оплошность и практически попал в ловушку. Их там вышел встречать командир части, наш офицер-ракетчик. Этот подполковник, как оказалось, был уже на прицеле у моджахедов, захвативших дивизион, и практически предал Баксанова. Он пригласил его зайти на территорию части через КПП, где их уже поджидала толпа вооруженных моджахежов. Под дулами автоматов они вывели Баксанова за КПП к своей колонне. Разведчики увидели, что командира взяли в заложники и помочь ему нет никакой возможности. Поэтому они были вынуждены по приказу моджахедов сложить оружие перед машинами и зайти на территорию воинской части, где их взяли в кольцо вооруженные повстанцы. Потом командир моджахедов объявил, что часть разведчиков останется на территории захваченного ими дивизиона в качестве заложников. А комбат и ещё несколько человек отправятся с ним на мои склады, чтобы захватить хранящееся там оружие и боеприпасы. Свои действия он объяснил им тем, что сегодня ночью в Курган-Тюбе бойцами Народного фронта (кулябцами) были угнаны из нашего полка танк и БТР и им нужно оружие и боеприпасы, чтобы сражаться с ними.

Выслушав Баксанова и главного моджахеда, я предложил этому вояке для начала вывести с территории склада всех своих разбойников. К моему удивлению, главный моджахед сразу согласился. Вероятно он уже понял, что попал в очень нехорошую историю.

Деваться ему было некуда, и он дал команду выйти своим бойцам за ворота склада. Моджахеды грустно побрели с охраняемой территории и собрались на площадке перед въездными воротами. Там их со всех сторон держали на прицеле танкисты и моя пехота. Потом я вышел на связь с «Тунгусом», это был тогда позывной генерала Ашурова.

Командир дивизии ответил моментально. Вероятно, вся дивизия тогда ждала развязки ситуации. Я ему доложил, что подполковник Баксанов находится у меня на территории складов, он в безопасности, но без оружия. А большая часть батальона разоружена и находится в заложниках у моджахедов, при этом их главный находится прочно у меня в гостях. Генерал-майор Ашуров выслушал мой доклад, уточнил, нет ли потерь в личном составе, и коротко переговорил с Баксановым. Потом он приказал мне дать трубку старшему командиру моджахедов. Дело в том, что узнав о захвате разведчиков, командир дивизии по своим каналам немедленно вышел на руководителей вооруженной таджикской оппозиции в Душанбе. Он жестко потребовал от них принять исчерпывающие меры к немедленному освобождению наших военнослужащих, возвращению оружия и боевой техники. В противном случае Ашуров пообещал устроить им что-то вроде «кузькиной матери». Руководители оппозиции не стали испытывать судьбу и сразу же прислали к комдиву заместителя Верховного муфтия Таджикистана домулло Абдугафора, который находился в это время в кабинете командира дивизии.

По требованию комдива Абдугафор передал по радио приказ моему таджикскому гостю немедленно освободить всех разведчиков, вернуть технику, вооружение и извиниться. А Баксанову командир дивизии приказал собрать остатки своего батальона и перейти в мое подчинение до особой команды. Так я неожиданно освободил своего друга и получил солидное подкрепление в лице разведчиков. Но людей и оружие ещё предстояло вернуть.

Зная коварство моджахедов, я оставил одного из них на всякий случай у себя, а Баксанов отправился вместе с моджахедами в Куйбышевский район забирать свой личный состав из плена. Вернулись они только поздно вечером и практически без оружия. Дело в том, что как только колонна ушла на склады, всё сложенное разведчиками оружие было в течение нескольких минут растащено местными жителями, и вернуть его не было никакой возможности.

Хорошо ещё, что все люди были целы и невредимы. После возвращения Баксанова со своими безоружными разведчиками мы с ним запросили по радио у моего командира полка разрешения на вскрытие одного из хранилищ с оружием и боеприпасами для вооружения личного состава разоружённого батальона. Командир полка согласовал этот щепетильный вопрос с командиром дивизии и разрешение дали.

*  *  *

В течение часа разведчики получили новенькие автоматы и другое вооружение. После этого Баксанов построил батальон, разделил разведчиков на группы и приказал немедленно выдвинуться в указанные им районы поиска и к утру вернуть утраченное вооружение.

Разведчики убыли. Всю ночь в Вахшской долине слышалась то тут, то там стрельба. К утру стали возвращаться злые и усталые разведчики. Итоги поиска были плачевными. За ночь не удалось найти ни одной штатной единицы вооружения. Зато было отобрано у моджахедов много всякого экзотического оружейного хлама вроде древней английской винтовки «Бур» или самодельного гранатомета, который все почему-то называли «Чилингафос».

С тех пор мы стали с Хасаншем Барасбиевичем Баксановым неразлучными боевыми друзьями. Этот поистине легендарный офицер впоследствии окончил академию Генерального штаба, командовал дивизией на Дальнем Востоке, потом был назначен на должность заместителя командующего 35 армией. В это время его и подкосила смертельная болезнь. За несколько дней до его смерти мы виделись с ним в Москве, в госпитале имени Бурденко, где врачи боролись за жизнь этого прекрасного человека. Похоронен генерал-майор Баксанов на своей родине, в городе Баксан. Его именем названа одна из улиц в этом городе.

В Кызыл-Кале, в практически в полной изоляции от полка и дивизии, в обстановке, максимально приближенной к боевой, пробыли мы около 4 недель.

Привет маме и новое назначение

В начале октября 1992 года на помощь 201 мотострелковой дивизии в Таджикистан из России прибыли подразделения 16 бригады спецназа ГРУ. Вместе со спецназовцами к нам в Кызыл-Калу прибыла каким-то чудом попавшая сюда съёмочная группа Российского телевидения. Увидев меня, почерневшего от солнца майора с рыжей бородой, они попросили дать им интервью. Я наотрез отказался, сославшись на свой экзотический вид. Тогда они меня «купили», спросив, знают ли дома, где я и что со мной. Честно говоря, я тогда об этом не сильно задумывался. А они мне пообещали, что снятый ими сюжет будет завтра в эфире Российского телевидения, родные в Рыбинске увидят меня и успокоятся. Пришлось дать первое и последнее в своей жизни интервью. И это интервью увидела мама — она в то время внимательно смотрела все выпуски новостей. Так, с помощью российского телевидения я сообщил ей, что жив и здоров.

После прибытия спецназовцев нашему командованию удалось разблокировать 191 мотострелковый полк в Курган-Тюбе, потеснить таджикскую вооруженную оппозицию из Вахшской долины, более-менее очистить от них Душанбе и прилегающие окрестности. После этого стало возможным сменить наконец-то мой батальон другим подразделением, прибывшим из полка.

При поддержке спецназовцев со второй попытки мне удалось благополучно вернуться со своими подчинёнными в полк. Там я получил от командира дивизии генерал-майора Мухридина Ашуровича Ашурова приказ прибыть в Душанбе, в штаб дивизии и принять должность начальника отделения кадров 201 мотострелковой дивизии.

Дело в том, что тот испуганный подполковник-кадровик, который встречал меня год назад в штабе дивизии, просто-напросто сбежал и мне, по иронии судьбы, предстояло его заменить. Одновременно с назначением командир дивизии представил меня в числе прочих к награждению орденом «За личное мужество». Так я стал кавалером очень почётной награды и кадровиком 201 мотострелковой дивизии.

---

9 декабря в России отмечают День Героев Отечества. По традиции, чествуют Героев Советского Союза и Российской Федерации, кавалеров ордена Святого Георгия, ордена Славы. Праздник призван «формировать в обществе идеалы самоотверженного и бескорыстного служения Отечеству». В календарь эту дату внесли в 2007 году — за два года до того, как Александр Косушкин завершил службу. В 2009-м армию оптимизировали. Одновременно с генерал-майором войска покинул не один десяток героев, верой и правдой много лет служивших Родине.

Автор текста: Александр Викторович Косушкин